НИНА.

Беллетристика

– Нінко, а покрутись!
Яркое новое платье переливалось красочными цветами, радовало цветочным полем, будто бы поздней весной превратившимся в чудо, праздником при скудном свете керосиновой лампы. Ткань дешевенькая, которую с трудом можно было достать в послевоенном Белгороде, не говоря уже о селе, откуда она родом. Это горожанки стучали каблучками, привлекали взгляды штопаными-стираными нарядами – старенькими, но стильными. Носочки на туфельки… А откуда девушки доставали новые отрезы ткани на эксклюзив – Нина, краснея, не могла произнести вслух. Загоняла ее мамка. Выросла из нее взрослая девка – а смущалась и краснела по каждому поводу. Посмотрит на нее мужчина искоса, поглаживая себя по подбородку задумчиво пальцами – а она глаза в пол. И мимо проходит, ускоряя шаг. А если не может – то все из рук валится, а он замечает это и посмеивается.

Платье сшила первое в своей жизни. До войны платья донашивала от старшей сестры, и передавала младшей, пока та не умерла от голода во время Голодомора, в 33-м. Мамка поседела за сутки от горя, но выходила оставшихся детей – чтобы потом отдать их в топку войны.
– Це не наша війна… – говорила мамка, укладывая сухари в банку. – Як я їх, м…скалів, ненавиджу… Ненавиджу…
Еще бы она думала иначе, когда мужа, отца Нинкиного, расстреляли за неподчинение советской власти, когда живность домашнюю не отдавал, да еще нашли пару мешков с зерном в схроне, в сарае. Нинка тогда лишь услышала звук выстрела, старшая Ольга развернула ее лицом к себе, носом в свою старую штопаную юбку, и закрыла двумя руками уши. Чтобы не видела. Но не услышать не получилось…

– Воно чудове! Підеш в ньому? – Ольга ходила вокруг, пританцовывая, разглаживая на статной Нинкиной фигуре мелкие складочки и одобрительно качала головой. Исхудавшее изможденное лицо ее потемнело от копоти, от тяжелой работы, а руки совсем еще молодой женщины со сломанными ногтями, казалось, выдавали в ней совсем уже зрелую женщину. Сама Нинка впряглась в тяжелую работу сначала на стройке, был момент – даже босиком, разгребая завалы кирпичей разрушенных войной домов. Израненые ноги истекали струйками крови, гноились и болели долго, и иногда удавалось носить Ольгины туфли по очереди. Свои, давно ставшие маленькими и распадавшимися на части, обувью считались с натяжкой.

Нина была свежей и миловидной, но уже с грубой кожей на руках и выгоревшими на солнце каштановыми прядями длинных прямых волос. Сначала на восстановительных работах, а позже уже как разнорабочая при колхозе – она относилась к своим обязанностям без драматизма. Надо – так надо. Ольга иногда задерживала взгляд на лице сестры, напевающей одну из многочисленных песен, которые, похоже, выдумывала сама же, и обида на судьбу переполняла ее душу.
– Нін, ти як?
– Я? А що? – та поднимала глаза на сестру и морщила обгоревший на солнце нос. – Щось треба, Олю?
– Та ні… Ні…
Они и не знали другой жизни. Только догадывались о ней. А в жизни этничной украинки, да еще “селючки”, да еще в Белгороде и после войны – есть работа. Ну, есть работа – уже хорошо.
И новое платье. Как поле с цветами. Как счастье, при скудном свете керосиновой лампы.
– Ну, йди вже!))) Йди! Вони тебе зачекались вже…

P.s. А фото из-под Киева. 1947 год.